Леонид ЦхэПродолжение

Собственно, именно в «Ордене» этот приём максимально обнажён. Крупные чёрные и белые зоны здесь — не просто фон в обычном смысле, а буквально разные грунты, на которых строится изображение, причём сам их контраст становится смыслообразующим. Плоскости нетронутого чёрного грунта буквально окружают, сковывают сверху и снизу центральное белое пространство. В нём пока ещё можно распознать различные формы жизни: тут есть и акула, и человек, каждый по-своему отвоёвывающий себе пространство. Причём человек символически предстаёт здесь сразу в трёх возрастах — ребёнком, взрослым и стариком. Захваченный круговым движением, именно взрослый становится средоточием цветных полутонов: телесных, зелёных, умбристо-охристых.

Как это обычно бывает у Цхэ, название возникло уже после завершения работы. В данном случае оно отсылает к одному из изначальных элементов картины, напоминавшему очертания мальтийского креста. В ходе живописного и эмоционального поиска этот мотив утратил свои благородные коннотации: от креста сохранился лишь верхний фрагмент, теперь приобретающий скорее демонические очертания.

В нижней части этого мрачного многопланового «космологического пейзажа» можно распознать очертания человекоподобной фигуры — голову, корпус, руки, — но сама она опрокинута: то ли засасывается некой плотной негативной материей, то ли является её порождением или даже создателем. У фигуры нет устойчивого контура; отдельные части тела словно принадлежат разным живописным слоям и толщам, возникают и исчезают среди других мотивов — например, подобия паутины, сплетённой из плотных нитей.

Лишь в верхней части холста натыкаешься на мотивы, напоминающие о знакомом цветном мире: побережье, зелёно-умбровые холмы, маяк и проблески голубого неба с облаками. Но эта идиллия тут же нарушается жёсткими, напряжёнными чёрными штрихами, возможно исходящими из бездны. Интересно, что, по словам художника, эту картину можно также «вешать вверх ногами». Тогда опрокинутая прежде фигура оказывается чем-то вроде демиурга, окончательно низвергнувшего знакомый мир.

То, что когда-то было собакой, покорно стоит за спиной того, кто когда-то был человеком. Массивные ноги этого существа гребут, тогда как контуры розовой лодки уже едва различимы среди всплесков. Облики обоих существ отталкивающе деформировались, а чувство привязанности сохранилось. Луна в зеленоватом мареве в левом углу пропитывает сцену побега своим умиротворяющим светом.

В их позах есть что-то фривольное: они, кажется, наслаждаются моментом. Фигура слева стоит к нам спиной и, возможно, поймана в танце; та, что справа, расположилась полусидя и то ли курит, то ли играет на флейте, глядя на нас гипертрофированным глазом. Красивая, нездешняя по цвету голубая ткань связывает обе фигуры в некое подобие ритуала, процессии или даже вакханалии. У правого края едва намечен контур ёлки.

Здесь почти нет ни пространственной глубины, ни живописной многослойности, характерных для других работ серии, что только подчёркивает легкомысленность и эфемерность сюжета.